Глава первая
Обычная жизнь
— Мам! Где мой второй носок?
— Там же, где первый, — не оборачиваясь от плиты, ответила Малуск. — Только в другом месте.
— Это вообще не ответ!
— Это философия, Фухти. Ищи под диваном.
Из коридора донеслись шуршание, глухой стук и обиженное сопение. Потом в дверях кухни появилась сама Фухти — в одном носке, с наполовину заплетённой косичкой и плюшевым снежным барсом под мышкой.
— Под диваном только пыль и Барсиково ухо. То самое, которое Дар оторвал.
— Я его не отрывал! — крикнул из ванной Дар. — Оно само отклеилось, когда мы проверяли, умеет ли Барсик летать!
— Барсик не умеет летать, потому что он барс, а не дрон, — сказала Фиксик, протискиваясь мимо сестры к холодильнику. Наушники висели у неё на шее, в одной руке был телефон, в другой — отвёртка. — Мам, у тебя фен опять искрил. Я его разобрала. Пока не включай.
Малуск наконец обернулась.
— Фиксик, сейчас семь двадцать утра. Когда ты успела разобрать фен?
— Пока Дар сидел в ванной сорок минут.
— Двадцать! — донеслось из ванной.
— Сорок. Я засекала.
Кофе в турке поднялся шапкой — ровно в ту секунду, когда Малуск отвернулась, как поднимался каждое утро, будто нарочно её дожидался. Она успела снять турку с огня, перелила кофе в чашку и на мгновение посмотрела в окно.
Над крышами соседних домов, над тополями, уже тронутыми осенней желтизной, над строительными кранами, которые в последние годы росли в Бишкеке быстрее деревьев, стояли горы. Ранним утром, пока город не успел надышать на них пылью и дымом, они казались совсем близкими — протяни руку и дотронешься. За ночь на самых высоких вершинах выпал первый снег, и теперь они светились на фоне бледно-голубого неба, как будто кто-то аккуратно обвёл их белым карандашом.
— Большой, — позвала она. — Ты видел? Снег лёг.
Большой стоял у балконной двери с чашкой в одной руке и телефоном в другой. Телефон вибрировал не переставая, как муха, которая бьётся о стекло.
— Видел, — сказал он. — Красиво. Сегодня релиз.
— А это тут при чём?
— Ни при чём. Просто сегодня релиз. — Он сделал глоток, посмотрел на экран и вздохнул. — Семь минут. Через семь минут все в машине. Кто не в машине — идёт пешком.
— Пешком до школы двадцать пять минут! — ахнула Фухти.
— Вот именно, — сказал Большой. — Поэтому ищи носок быстрее.
— А если не найду?
— Пойдёшь в разных, — сказала Фиксик, не отрываясь от телефона. — Сейчас это модно.
— Правда?
— Не знаю. Но если ты пойдёшь — станет модно.
Фухти задумалась — так серьёзно, как умеют задумываться только девятилетние люди, — и ушла в детскую. Через минуту оттуда раздалось торжествующее: «Нашла! Он был в рюкзаке!» — и никто в семье не удивился. В рюкзаке у Фухти можно было найти всё что угодно: носки, фантики, камешки, сухой каштан, записку от подружки, наполовину съеденное яблоко, а однажды — живую ящерицу, которую она принесла со школьного двора, «потому что ей там было холодно».
Дар наконец вышел из ванной — мокрый, причёсанный и очень довольный собой.
— Тридцать одна минута, — сказал он сестре. — Я тоже засекал.
— Значит, ты признаёшь, что не двадцать.
Дар открыл рот, закрыл его и пошёл за рюкзаком. Спорить с Фиксик по утрам было бесполезно. Впрочем, и в остальное время тоже.
Через семь минут в машине, как и следовало ожидать, не было никого.
Так начиналось почти каждое утро в квартире на девятом этаже нового дома на юге Бишкека. Шумно, бестолково, весело — и, если уж честно, именно так, как им всем нравилось.
Малуск проснулась в три часа сорок семь минут.
Потом, вспоминая эту ночь, она так и не смогла понять, что её разбудило. Не звук — звуков не было. Не свет — было темно. Не телефон — телефон лежал на тумбочке экраном вниз и молчал. Она просто открыла глаза — сразу, полностью, без всякой сонной мути, как будто кто-то позвал её по имени, — и посмотрела на зелёные цифры электронных часов на комоде. 03:47.
И тогда пришёл первый толчок.
Это было не похоже на те землетрясения, которые она помнила, — когда дом мелко дрожит, как вагон поезда, и люстра начинает покачиваться. Это был один удар. Глухой, тяжёлый, снизу, как будто кто-то огромный под самым домом стукнул в пол кулаком. Кровать подпрыгнула. Скрипнула и сама собой приоткрылась дверца шкафа. На кухне тонко, жалобно звякнули бокалы.
Большой проснулся мгновенно — так, как просыпался, когда ему звонили ночью с работы, — и сел в кровати.
И тут же, не успев ничего подумать, по многолетней привычке человека, который всю жизнь что-то измеряет, начал считать. Про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять…
Второй толчок.
Точно такой же. Той же силы. Тот же глухой удар снизу. Снова звякнули бокалы. Снова скрипнул шкаф.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять…
Третий.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять…
Четвёртый.
Большой продолжал считать, не замечая, что считает вслух, шёпотом. Шесть. Семь. Восемь. Десять. Двадцать.
Пятого не было.
А потом наступила тишина.
Позже Малуск пыталась объяснить, что было не так с этой тишиной, и не могла. Ночью в городе всегда тихо, но это не настоящая тишина: где-то гудит машина на магистрали, где-то лает собака, шумит лифт, капает кран, тикают часы, дышит холодильник, кто-то этажом выше спускает воду. Эта тишина была другой. Плотной, как вата. Не лаяли собаки — а в Бишкеке собаки лают при любом землетрясении, при любом проезжающем грузовике и вообще без причины. Не завыла ни одна автомобильная сигнализация во дворе, хотя обычно они начинали выть от любого хлопка. Не хлопнула ни одна дверь, никто не вскрикнул, не заплакал ни один ребёнок в огромном шестнадцатиэтажном доме, где жило, наверное, не меньше тысячи человек. Город лежал в темноте и молчал, как будто затаил дыхание и прислушивался — не постучат ли снова.
Малуск поймала себя на том, что тоже не дышит.
Потом в коридоре зашлёпали босые ноги, дверь спальни распахнулась, и в комнату влетела Фухти — с Барсиком в обнимку, с огромными глазами. Не говоря ни слова, она забралась на кровать между родителями и с головой залезла под одеяло. Следом в дверях появился Дар — взъерошенный, в пижаме с ракетами, совершенно не сонный и, судя по лицу, абсолютно счастливый.
— Это было землетрясение?! — шёпотом закричал он. — Настоящее? Сколько баллов? Пап, сколько баллов?
Тишина лопнула. Где-то далеко-далеко, на другом конце города, залаяла собака — один раз, коротко — и замолчала.
— Не знаю, — сказал Большой. — Немного. Иди сюда.
Последней пришла Фиксик — с телефоном в руке. Экран освещал её лицо снизу голубым светом.
— В чате дома уже шестьдесят сообщений, — сообщила она и начала читать вслух ровным голосом диктора: — «Трясло?» «Да!!!» «У нас люстра качалась». «У нас с полки упала ваза». «Кто-нибудь знает, сколько баллов?» «Четыре раза! Вы считали? Четыре!» «Почему четыре?» «А выходить на улицу надо?» «Не надо, уже всё». «Откуда ты знаешь, что всё?» «Аманбек-байке из сорок седьмой уже стоит во дворе в пижаме». «Аманбек-байке, идите домой, простудитесь». «Не пойду».
Дар хихикнул. Из-под одеяла хихикнула Фухти. Малуск почувствовала, как внутри неё что-то медленно разжимается.
Большой взял с тумбочки свой телефон и открыл официальные каналы — сейсмологической службы, МЧС, новостные. Ничего. Было слишком рано: такие сообщения появляются минут через десять-пятнадцать, когда станции обработают данные. Он обновлял страницу снова и снова. Через двадцать минут появилось короткое сообщение: зафиксировано слабое землетрясение, разрушений нет, параметры уточняются. Больше ничего.
— Слабое, — сказал он вслух. — Разрушений нет.
— Пап, — сказал Дар. — А почему четыре раза?
Большой ответил не сразу.
— Не знаю, — честно сказал он. — Обычно бывает по-другому. Сначала один сильный толчок, потом несколько слабее и слабее — их называют афтершоками. Или всё дрожит одним длинным куском. А тут… — Он помолчал. — Четыре одинаковых. Одинаковой силы. И между ними — одинаковые промежутки. Я считал. Как по метроному.
— Как будто кто-то стучал, — тихо сказала Малуск.
Никто ничего не ответил. Все вдруг одновременно представили себе это — тук, тук, тук, тук, — и в спальне стало очень тихо.
— Может, это под землёй кто-то стучит? — шёпотом спросил Дар.
— Ага, — сказала Фиксик. — Гномы. С перфоратором. Ремонт у них. В четыре утра, как у всех нормальных соседей.
Дар фыркнул. Фухти вылезла из-под одеяла посмотреть, над чем все смеются. Большой засмеялся тоже — чуть громче, чем было смешно, — и сказал, что всё, землетрясение закончилось, гномы ушли спать, и всем остальным тоже пора.
Дар и Фухти остались спать в родительской кровати — Фухти отказывалась отпускать мамину руку, а Дар заявил, что будет «дежурить». Через десять минут он «дежурил» с открытым ртом и тихонько посапывал. Фиксик ушла к себе, но дверь своей комнаты оставила открытой. Раньше она никогда так не делала.
Большой и Малуск лежали в темноте, между спящими детьми, и смотрели в потолок.
— Может, не поедем завтра? — шёпотом спросила Малуск.
— Почему?
— Не знаю. Горы. Землетрясение. Камнепады, оползни… Мало ли.
— Оно было слабым, — сказал Большой. — Ты же видела: даже посуда не упала. У нас трясёт каждую неделю. Если из-за каждого землетрясения сидеть дома, мы бы вообще никуда не ездили.
— Посуда не упала, — согласилась Малуск. — Но это было… странно.
Большой помолчал.
— Странно, — согласился он.
Он повернул голову к окну. За стеклом было темно, и гор не было видно — только чёрное небо, звёзды и несколько огоньков высоко на склоне, там, где стояли дачи. Но он знал, что горы там. Огромные, тёмные, молчаливые. Он лежал и слушал. Тишина за окном понемногу становилась обыкновенной: по магистрали проехала машина, где-то хлопнула дверь подъезда, загудел лифт. Город выдохнул.
Большой уснул около пяти.
Малуск не спала до рассвета.